Т.Л.Сухотина-Толстая. О смерти моего отца и об отдаленных причинах его ухода
Про мать, Софью Андреевну:
"Она пишет в дневнике: «Я люблю детей своих до страсти, до боли». Она не преувеличивает, так как если она кормила детей с любовью, это давалось ей не без страданий. Как сейчас вижу ее с ребенком на руках, с запрокинутой головой и сжатыми зубами, чтобы скрыть, что ей больно. Она считала материнский долг важнейшим долгом. «Хоть умру от страданий, но ни за что не отниму», — признавалась она своей сестре. И в другом письме: «Мой ребенок не был бы вполне моим, если бы посторонняя женщина кормила его в течение первого самого важного года его жизни». Добровольное материнское рабство! После смерти десятимесячного сына, она писала той же сестре: «Теперь, Таня, я свободна, но как тяжела мне моя свобода...».
...
Иногда ее пугало, что ее личность до такой степени поглощалась мужем и детьми. Я вижу это в записях 1862 г.: «Я думаю его мыслями, смотрю его взглядами, напрягаюсь, им не сделаюсь, себя потеряю. Я и то уже не та, и мне стало труднее». И в другом месте: «Когда же его дома нет, я опять живу его интересами, пойду в его кабинет, уберу все, пересмотрю в комодах его белье и вещи, перечитаю на столе его бумаги и стараюсь всеми силами войти в его умственный мир». Она ему пишет: «...без тебя все равно, как без души. Ты один умеешь на все и во все вложить поэзию, прелесть и возвести на какую-то высоту ‹...› А только без тебя то люблю, что ты любишь; я часто сбиваюсь, сама ли я что люблю, или только оттого, что ты это любишь».
...
Мне следует разъяснить, как отразилось обращение отца на семье. Неравная ему ни по уму, ни по своим интеллектуальным и моральным качествам, не прошедшая вместе с ним путь внутреннего преображения, семья не могла последовать за ним. Это была семья, воспитанная в определенных традициях, в определенной атмосфере, и вот вдруг глава семьи отказывается от привычного для нее уклада жизни ради отвлеченных идей, не имеющих ничего общего с прежними его взглядами на жизнь.
До сих пор вижу, как он удаляется по березовой аллее. И вижу мать, сидящую под деревьями у дома. Ее лицо искажено страданием. Широко раскрытыми глазами, мрачным, безжизненным взглядом смотрит она перед собою. Она должна была родить и уже чувствовала первые схватки. Было за полночь. Мой брат Илья пришел и бережно отвел ее до постели в ее комнату. К утру родилась сестра Александра.
В ту ночь отец не ушел далеко. Он знал, что жена должна родить, — родить его ребенка (Софье Андреевне, кстати, уже 41 год и рожает она 13-го ребенка!!!!). Охваченный жалостью к ней, он вернулся. Но положение оставалось настолько натянутым, что дольше так не могло продолжаться. Развязка наступила после решительного объяснения, в котором супруги высказали друг другу свои взаимные обиды, вскрыли, что́ составляло муку их повседневной жизни. Это произошло в декабре того же года. Терпение отца, видимо, истощилось. Чаша переполнилась. Он не смог сдержаться, вся его терпимость и мягкость были смыты безудержной волной негодования.
С перекошенным от боли лицом он пришел к жене и без всяких предисловий объявил, что уходит из дому. Вот отрывок из письма моей матери к сестре, в котором описывается случившееся: «Левочка пришел в крайне нервное, мрачное настроение. Сижу я раз, пишу, входит, я смотрю — лицо страшное. До тех пор жили прекрасно, ни одного слова неприятного не было сказано, ну ровно, ровно ничего.
— Я пришел сказать тебе, что хочу с тобой разводиться, жить так не могу, уеду в Париж или Америку.
Понимаешь, Таня, если бы мне на голову весь дом обрушился, я бы так не удивилась. Я спрашиваю удивленно:
— Что случилось?
— Ничего, но если на воз накладывать все больше и больше, лошадь станет и больше не везет.
Что накладывалось — неизвестно. Но начался крик, упреки, грубые слова, все хуже, хуже, я наконец терпела, терпела, не отвечала почти ничего, вижу — человек сумасшедший, а когда он сказал мне: „Где ты, там воздух заражен“, я велела принести сундук и стала укладываться, хотела ехать хоть к вам на несколько дней. Прибежали дети, рев ‹...› Стал умолять „останься“. Я осталась, но вдруг начались истерические рыдания, ужас просто.
Подумай только: Левочка — и всего трясет и дергает от рыданий. Тут мне стало жаль его; детей четверо: Таня, Илья, Леля, Маша ревут на крик, на меня нашел столбняк; ни говорить, ни плакать, все хотелось вздор говорить, и я боюсь этого и молчу, молчу три часа, хоть убей — говорить не могу.
Так и кончилось, но тоска, горе, разрыв, болезненное состояние, отчужденность, — все это во мне осталось. Понимаешь, я часто до безумия спрашиваю себя: ну теперь за что же? Я из дома ни шагу не делаю, работаю с изданием до 3-х часов ночи, тиха, всех так любила и помнила все это время, как никогда, и за что».
...
Толстой - первый тысячник и жертва имиджа, бгг!
".. мысль о перемене образа жизни не покидала его. Его друзья, да и не только друзья, полагали, что ему следует порвать с семьей, чтобы начать жить согласно своим убеждениям. Среди его посетителей были люди, которые составили себе на основании прочитанного представление о том, как живет Толстой. И когда они видели в доме слуг в белых перчатках, раскладывавших серебро и подававших кушанья, видели как играют в теннис, — они не скрывали своего разочарования и огорчения. Не зная всего того, с чем Толстой сообразовал свое поведение, они теряли веру в своего учителя.
Многие письменно выражали ему свое разочарование и упрекали его за непоследовательность, как они это называли. Это причиняло ему страдания. Но он считал истинными друзьями тех, кто писал ему в таком духе, и в своих ответах осуждал себя еще строже, чем это делали его корреспонденты. Он всем говорил, что если бы увидел человека, живущего, как он, и проповедующего то, что он проповедует, — он назвал бы его фарисеем. Подобные суждения о нем заставляли его глубже всматриваться в свою жизнь. Он не переставал спрашивать себя: «...хорошо ли я делаю, что молчу? ‹...› не лучше ли было мне уйти, скрыться?»
...
Кстати, небольшая вещь, так что читается быстро и понятно. Вся жизнь семьи конспективно.
"Она пишет в дневнике: «Я люблю детей своих до страсти, до боли». Она не преувеличивает, так как если она кормила детей с любовью, это давалось ей не без страданий. Как сейчас вижу ее с ребенком на руках, с запрокинутой головой и сжатыми зубами, чтобы скрыть, что ей больно. Она считала материнский долг важнейшим долгом. «Хоть умру от страданий, но ни за что не отниму», — признавалась она своей сестре. И в другом письме: «Мой ребенок не был бы вполне моим, если бы посторонняя женщина кормила его в течение первого самого важного года его жизни». Добровольное материнское рабство! После смерти десятимесячного сына, она писала той же сестре: «Теперь, Таня, я свободна, но как тяжела мне моя свобода...».
...
Иногда ее пугало, что ее личность до такой степени поглощалась мужем и детьми. Я вижу это в записях 1862 г.: «Я думаю его мыслями, смотрю его взглядами, напрягаюсь, им не сделаюсь, себя потеряю. Я и то уже не та, и мне стало труднее». И в другом месте: «Когда же его дома нет, я опять живу его интересами, пойду в его кабинет, уберу все, пересмотрю в комодах его белье и вещи, перечитаю на столе его бумаги и стараюсь всеми силами войти в его умственный мир». Она ему пишет: «...без тебя все равно, как без души. Ты один умеешь на все и во все вложить поэзию, прелесть и возвести на какую-то высоту ‹...› А только без тебя то люблю, что ты любишь; я часто сбиваюсь, сама ли я что люблю, или только оттого, что ты это любишь».
...
Мне следует разъяснить, как отразилось обращение отца на семье. Неравная ему ни по уму, ни по своим интеллектуальным и моральным качествам, не прошедшая вместе с ним путь внутреннего преображения, семья не могла последовать за ним. Это была семья, воспитанная в определенных традициях, в определенной атмосфере, и вот вдруг глава семьи отказывается от привычного для нее уклада жизни ради отвлеченных идей, не имеющих ничего общего с прежними его взглядами на жизнь.
Однако он не считает себя вправе сразу разрушить то, что сам же создал.
Он женился на 18-летней девочке. Он сформировал ее характер, и его влияние пустило в ней глубокие корни. Это он прежде не позволял ей ездить иначе, как в первом классе, это он заказывал ей и детям платья и обувь самого лучшего качества и в самых лучших магазинах. А теперь он же требует, чтобы они жили, как крестьяне. Зачем? Зачем теперь отказываться от праздного и радостного существования ради трудовой жизни, полной лишений? Вот вопросы, которые задавала себе моя мать.
...
(про первую попытку Толстого уйти из дома в 1885 году)
До сих пор вижу, как он удаляется по березовой аллее. И вижу мать, сидящую под деревьями у дома. Ее лицо искажено страданием. Широко раскрытыми глазами, мрачным, безжизненным взглядом смотрит она перед собою. Она должна была родить и уже чувствовала первые схватки. Было за полночь. Мой брат Илья пришел и бережно отвел ее до постели в ее комнату. К утру родилась сестра Александра.
В ту ночь отец не ушел далеко. Он знал, что жена должна родить, — родить его ребенка (Софье Андреевне, кстати, уже 41 год и рожает она 13-го ребенка!!!!). Охваченный жалостью к ней, он вернулся. Но положение оставалось настолько натянутым, что дольше так не могло продолжаться. Развязка наступила после решительного объяснения, в котором супруги высказали друг другу свои взаимные обиды, вскрыли, что́ составляло муку их повседневной жизни. Это произошло в декабре того же года. Терпение отца, видимо, истощилось. Чаша переполнилась. Он не смог сдержаться, вся его терпимость и мягкость были смыты безудержной волной негодования.
С перекошенным от боли лицом он пришел к жене и без всяких предисловий объявил, что уходит из дому. Вот отрывок из письма моей матери к сестре, в котором описывается случившееся: «Левочка пришел в крайне нервное, мрачное настроение. Сижу я раз, пишу, входит, я смотрю — лицо страшное. До тех пор жили прекрасно, ни одного слова неприятного не было сказано, ну ровно, ровно ничего.
— Я пришел сказать тебе, что хочу с тобой разводиться, жить так не могу, уеду в Париж или Америку.
Понимаешь, Таня, если бы мне на голову весь дом обрушился, я бы так не удивилась. Я спрашиваю удивленно:
— Что случилось?
— Ничего, но если на воз накладывать все больше и больше, лошадь станет и больше не везет.
Что накладывалось — неизвестно. Но начался крик, упреки, грубые слова, все хуже, хуже, я наконец терпела, терпела, не отвечала почти ничего, вижу — человек сумасшедший, а когда он сказал мне: „Где ты, там воздух заражен“, я велела принести сундук и стала укладываться, хотела ехать хоть к вам на несколько дней. Прибежали дети, рев ‹...› Стал умолять „останься“. Я осталась, но вдруг начались истерические рыдания, ужас просто.
Подумай только: Левочка — и всего трясет и дергает от рыданий. Тут мне стало жаль его; детей четверо: Таня, Илья, Леля, Маша ревут на крик, на меня нашел столбняк; ни говорить, ни плакать, все хотелось вздор говорить, и я боюсь этого и молчу, молчу три часа, хоть убей — говорить не могу.
Так и кончилось, но тоска, горе, разрыв, болезненное состояние, отчужденность, — все это во мне осталось. Понимаешь, я часто до безумия спрашиваю себя: ну теперь за что же? Я из дома ни шагу не делаю, работаю с изданием до 3-х часов ночи, тиха, всех так любила и помнила все это время, как никогда, и за что».
...
Толстой - первый тысячник и жертва имиджа, бгг!
".. мысль о перемене образа жизни не покидала его. Его друзья, да и не только друзья, полагали, что ему следует порвать с семьей, чтобы начать жить согласно своим убеждениям. Среди его посетителей были люди, которые составили себе на основании прочитанного представление о том, как живет Толстой. И когда они видели в доме слуг в белых перчатках, раскладывавших серебро и подававших кушанья, видели как играют в теннис, — они не скрывали своего разочарования и огорчения. Не зная всего того, с чем Толстой сообразовал свое поведение, они теряли веру в своего учителя.
Многие письменно выражали ему свое разочарование и упрекали его за непоследовательность, как они это называли. Это причиняло ему страдания. Но он считал истинными друзьями тех, кто писал ему в таком духе, и в своих ответах осуждал себя еще строже, чем это делали его корреспонденты. Он всем говорил, что если бы увидел человека, живущего, как он, и проповедующего то, что он проповедует, — он назвал бы его фарисеем. Подобные суждения о нем заставляли его глубже всматриваться в свою жизнь. Он не переставал спрашивать себя: «...хорошо ли я делаю, что молчу? ‹...› не лучше ли было мне уйти, скрыться?»
...
Кстати, небольшая вещь, так что читается быстро и понятно. Вся жизнь семьи конспективно.